Закрыть [x]

Перейти на мобильную версию

Владимир Мау: «Мы не дали кризису разрастись так, как это должно было произойти»

Владимир Мау: «Мы не дали кризису разрастись так, как это должно было произойти» 22.02.2011

16 февраля Владимир Путин встретился с группами экспертов, которые к осени 2011 года представят правительству предложения о возможных направлениях экономической политики России. Один из инициировавших этот проект экономистов ректор Академии народного хозяйства и государственной службы Владимир Мау рассказывает о том, что, с его точки зрения, правительство может получить по итогам этой работы.

В 2010 году правительство достаточно определенно объявило о выходе на посткризисное развитие, но лишь спустя год обсуждается посткризисная повестка дня, в том числе в рамках проекта коррекции "Стратегии-2020". Что изменилось именно за этот год, почему старый курс, на который решено было уверенно возвращаться, теперь не устраивает правительство?

Дело в том, что глобальный кризис, и это один из главных тезисов письма премьер-министру Владимиру Путину, с которого началась эта работа, не сыграл той роли, которую он должен был сыграть, – роли "санитара леса". Во многом те проблемы, которые требуется решать в том числе коррекцией курса экономической политики, – это оборотная сторона высокого качества государственного реагирования на кризис, которую продемонстрировали все ведущие страны, в том числе и Россия.

Мы не дали кризису разрастись так, как стандартно это происходило в прошлом и как это должно было произойти в 2008-2009 годах. Это неплохо, но это, помимо прочего, значит, что экономика всех ведущих стран мира попала в ловушку, которая по-английски называется too big to fall. Бизнес хорошо понял: чтобы обезопасить себя от экономических неприятностей, надо быть не обязательно эффективным, но большим, чтобы иметь возможность шантажировать государство. Когда-то, во времена Великой депрессии, бытовала фраза: "Если ты одолжил $1 тыс. в банке и не можешь вернуть – это твоя проблема. Если ты одолжил $1 млн и не можешь вернуть – это проблема банка". Теперь же у этой фразы появилось продолжение: "Если ты одолжил в банке $1 млрд и не можешь вернуть – это проблема правительства".

В общем, краткосрочные уроки кризиса – плохи и опасны. Хорошо, что государство показало, что оно способно не допустить тяжелой эпидемии. Но то, что излечить тоже не способно, очевидно. Болезнь задавлена, но она есть, и все это понимают. Дальше с этим что-то надо делать – в том числе и правительству.

Насколько я понимаю логику "Стратегии-2020", значительная часть вводных в модели были заранее предрешенными – не потому, что не было другого мнения о том, хорош или плох высокий курс рубля, а потому, что в правительстве или в расширенном правительстве были люди, которые имели монополию на определение конечной позиции?

Я бы не сказал, что "Стратегия-2020" была инвариантной. На мой взгляд, программа отражала мнение экспертного большинства, каким оно было на момент принятия документа. Можно обсуждать нюансы, что в ней не так, но в общем она не претендует на статус монополии на истину. Это слепок того, как виделись экономические проблемы России и их решения по состоянию примерно на 2006-2007 годы, когда это, собственно, и писалось.

С тех пор изменилось многое, в том числе и взгляды экономистов. Например, я теперь в гораздо меньшей степени разделяю аргументы в пользу заниженного курса рубля как фактора поддержки отечественного товаропроизводителя. Да, этот механизм работал сразу после 1998 года, но в последнее время ситуация существенно изменилась. Сейчас для повторения стимулирующего эффекта девальвации она должна быть не на проценты, а в разы, что, естественно, недопустимо. Мы также более осторожно теперь должны относиться к политике стимулирования спроса средне- и низкодоходных групп населения: раньше (тоже после 1998 года) это приводило к росту спроса на отечественные товары, а теперь, как показал опыт антикризисной политики, оборачивается ростом инфляции и дешевого импорта.

Из последнего думающий эксперт должен предположить, видимо, две вещи. Или девальвация как способ поддержки экономики при ее падении должна быть гораздо глубже, в разы, а не на проценты, или же предложить другую гипотезу. Практика показывает, что товары для бедных слоев населения производят в бедных странах, а товары для богатых – в богатых странах. Россия не относится ни к первым, ни ко вторым, и потому низшие слои населения покупают товары из Азии, а богатые – из Европы и Северной Америки. Тем самым размывается "конкурентная ниша" России на глобальном рынке товаров. ТЭК начинает играть все большую роль в отечественном производстве, предопределяя и политику, и образ жизни. Ответ на вопрос о современной конкурентной нише – еще одна важнейшая задача современной экономико-политической дискуссии.

Насколько, с вашей точки зрения, у правительства вообще есть выбор в возможной экономической стратегии?

В настоящее время перед Россией открывается два варианта социально-экономической политики, причем выбор остается за политической элитой и должен быть сделан в ближайшее время.

Первый вариант предполагает развитие существующей модели роста и ее адаптацию к появляющимся вызовам по мере их появления. Государство в этой конструкции является основным источником роста – и как источник ключевых финансовых ресурсов, и как нейтрализатор "рыночной стихии", и как держатель ключевых институтов, необходимых для экономического роста. Государство определяет приоритеты, концентрирует на них политический и финансовый ресурс, выстраивает финансовую систему, опираясь на принадлежащие государству банки и биржи, напрямую руководит ключевыми производственными компаниями (контролирует "командные высоты"). Государственный спрос не только на товары и услуги, но и на институты оказывается здесь системообразующим. От государства же зависит в значительной мере и спрос домохозяйств.

Второй вариант предполагает усиление роли частных источников роста (частных фирм и домохозяйств). Они должны замещать и постепенно вытеснять государство из предпринимательской зоны. Государство должно создавать максимально благоприятные условия для функционирования частных экономических агентов, стимулировать их интерес к развитию, то есть стимулировать предложение товаров и услуг на рынке.

Эта дихотомия хорошо известна из экономической теории и из экономической истории. Она возникла задолго до появления современного глобального кризиса. Выбор между экономикой спроса и экономикой предложения лежит в основе характерной для всего ХХ века дискуссии между кейнсианскими и неоклассическими моделями экономического роста.

Есть ли вообще, с вашей точки зрения, необходимость быстрого выбора модели развития? Чем как таковая плоха "экономика спроса"?

Кроме того, что, как я уже говорил, размывается "ниша" России на глобальном рынке, есть еще два аспекта проблемы. Неясны перспективы экономического роста при снижающейся численности населения страны. Современный экономический рост не знает прецедентов устойчивого и длительного его поддержания без роста населения. Это не означает, что в такой ситуации рост принципиально невозможен, тем более в условиях нарастания глобализации, но проблема не должна игнорироваться и требует серьезного обсуждения.

Вторая проблема – бегство из страны среднего класса и политической элиты. Налицо exit strategy у значительной части населения, причем населения образованного и богатого. Особенно это проявляется по отношению к детям, которых стремятся вывезти из страны уже для обучения в школе. Одновременно выводятся средства, необходимые для обустройства за рубежом. Вывозится и капитал.

Ситуация усложняется тем, что за последние годы в связи с глобализацией резко сократились издержки смены страны. Знание английского языка, простота перевода денег, выравнивание образа жизни, открытость и доступность школьного образования делают переезд очень легким. Уехать оказывается более простым решением, чем бороться за улучшение условий внутри страны.

Как произошла разбивка всего поля работы для экспертного сообщества на 21 группу? Чему в этом списке не нашлось места и почему?

Сначала мы обозначили некоторое число направлений работы, которыми имело смысл заниматься. Их было довольно много, и мы сократили их до пяти общих. Из пяти групп получилась 21 подгруппа тем, которые объединять уже не было необходимости, поскольку все они были важными. Ничего магического в цифре 21 нет. В принципе можно было сделать немножко меньше, но вряд ли нужно было бы делать больше. Обратите внимание: в списке тем, по которым сформированы группы, нет ни одной чисто отраслевой. Мы хотим обсуждать узлы и развилки общей экономической политики государства, а не отраслевые стратегии. Это объяснить довольно сложно, особенно отраслевому министру.

Впрочем, число групп не является окончательным. По-видимому, появится группа по проблемам судебной реформы, какие-то другие. Некоторые группы, наоборот, могут объединиться, укрупниться.

Насколько принципиально то, что каждую группу возглавляют два человека?

Это абсолютно непринципиально, могу объяснить, почему я эту идею выдвинул. Мне казалось, что ситуация слишком ответственная, наши репутационные риски слишком высоки, чтобы быть заложником одного руководителя группы. У одного процесс пойдет, у другого нет.

При этом ничего "политического" или "дипломатического", "системы противовесов" в подборе руководителей экспертных групп. Нет принципа, согласно которому один руководитель должен представлять ВШЭ, другой РАНХ, один – госаппарат, а другой – экспертное сообщество. Группы возглавляют два человека с известной научной и экспертной репутацией. Но даже несмотря на эту страховку, я бы не поручился за то, что результат обязательно будет по всей 21 экспертной группе. По каким-то, может, не будет никакого результата, который было бы разумно представлять правительству.

Как будет выглядеть сам процесс, сама работа экспертных групп?

Есть несколько аспектов этой работы. Во-первых, нужно выявить уже сейчас, осознать суть проблем, которые есть в обсуждаемой теме, и предложить механизмы их решения. Во-вторых, необходимо широкое обсуждение вариантов в экспертном пространстве, которое вряд ли стоит ограничивать только профессиональными экономистами, социологами и политологами.

В какой мере это будет профессиональное обсуждение, в какой – политическое и даже публицистическое, сейчас сказать трудно. Это деликатный вопрос – о степени однородности языка участников дискуссии. C одной стороны, можно сформировать коллектив единомышленников-экспертов и повторить то, что мы (или они) писали последние 20 лет, скажем, по проблемам развития внешней торговли. Это не так бесполезно, возможно, в рамках такого "переобсуждения" и найдется что-то новое. Но – не выходящее за рамки той парадигмы, в которой единомышленники все это давно обсуждают. С другой стороны, можно сформировать коллектив экспертной группы так, что они будут выдвигать блестящие идеи, но бесполезные для решения практических задач, поскольку просто будут говорить на разных языках и не понимать друг друга.

Я уже говорил, что к началу 2000-х годов у нас в России произошла некоторая нормализация дискуссионной поляны. До этого политические оппоненты, с одной стороны, говорили "у нас есть проблема бюджетного дефицита", а с другой стороны, отвечали "да нет, у нас проблема антинародного продажного правительства". На этом уровне ни о чем содержательном говорить нельзя. В ранних 2000-х стало лучше: одни говорили "у нас проблема бюджетного дефицита, поэтому надо поднимать налоги", а другие уже отвечали "у нас проблема бюджетного дефицита, поэтому надо снижать налоги и сокращать госрасходы". Конечно, есть свои идеологические предвзятости, но это уже не "дважды два равно стеариновой свечке". Это уже обсуждение "дважды два равно четыре? Пять? Или семь". Это все-таки большой прогресс.

Очень важно, чтобы дискуссия вышла за пределы столичных городов. Эти проблемы будут решаться как при помощи современных информационных технологий, так и организацией дискуссионных и экспертных площадок в регионах. Я уверен, что существенный вклад в организацию этой работы внесет Российская академия народного хозяйства и государственной службы при президенте РФ. Дело в том, что мы имеем филиалы в 65 городах России, причем во многих случаях это крупные образовательные и исследовательские центры. Руководители наших региональных филиалов начали работу по формированию экспертных групп у себя в регионах, и мы намерены проводить обсуждения на их базе.

К 2005 году у нас появилась третья проблема: расходы сокращать политически почти невозможно, и дальше сближение экспертных позиций приводит к тому, что эксперты дискуссии прекращают – о чем дискутировать, раз невозможно?

Ну, это другая крайность, когда антисоветской листовкой может быть чистый лист бумаги: писать ничего не надо, все и так понятно. Но мы находимся сейчас в точке, когда есть много вещей, которые непонятны исследователям. Эта ситуация вообще типична для глобальных кризисов. Это относится и к нынешнему бюджетному дефициту, который у нас наблюдается при высоких ценах на нефть.

Крупным интеллектуальным вызовом является перспективная модель социального государства и особенно пенсионной системы и системы здравоохранения. Исходная точка дальнейшей дискуссии – проблемы социального государства носят структурный и институциональный, а не фискальный характер. Проблема состоит не в том, где найти для них деньги, а как стимулировать их на предоставление качественных услуг населению и одновременно выступать источниками длинных (то есть инвестиционных) денег в экономике.

Скажем, если рассматривать пенсионную проблему только как фискальную, то решить ее можно просто повышением налогов и (или) пенсионного возраста. Но есть и точка зрения, рассматривающая проблему не как фискальную. В условиях нынешней демографии и постиндустриального общества стратегия выхода на пенсию должна становиться индивидуальной для каждого человека. В этой логике вообще не дело государства устанавливать пенсионный возраст: государство должно заботиться о продлении жизни, о здоровье граждан, инвестировать в продление профессиональной карьеры человека, а не в то, как бы его вовремя выпихнуть на пенсию и затем не дать ему умереть с голоду.

Тем не менее до какой степени экспертные группы ограничены в возможности обсуждать решения, по которым уже сейчас есть (или, во всяком случае, считается, что есть) внутриправительственный консенсус?

В обсуждении проблем у нас никто не ограничен. Мы считаем важным обсуждать реальные экономико-политические альтернативы. Все-таки альтернативы действующей "Стратегии-2020" – это альтернативы цен на нефть, а не экономической политики.

Есть множество тем, которые мы не обсуждали в "Стратегии-2020". Между тем даже вопрос о "нефтяной экономике" перестал быть тривиальным и иметь заранее заданный ответ. Например, мы никогда не обсуждали политику отказа от экспортных пошлин в принципе. Это вытягивает целый слой проблем. Если мы можем предположить, что экспортных пошлин на нефть может не быть, далее мы обязаны ответить и на серию новых вопросов. Переходим ли мы в этом случае на мировые цены на энергоресурсы? Что такой переход будет означать для экономики России с точки зрения стимулирования энергосбережения, с точки зрения привлечения инвестиций, особенно при отказе от поддержания низкого курса рубля? В итоге может быть обсуждена реальная экономико-политическая модель.

То же самое и с пенсионной системой. Почему мы должны сидеть в бюджетной ловушке и бесконечно обсуждать – столько-то перечислять из бюджета в Пенсионный фонд или в два раза меньше? Ведь в России никогда всерьез, с расчетами, не обсуждалась проблема приватизации пенсионной системы, отказа от государственной пенсии вообще. На мой взгляд, такой отказ более соответствует демографическим и интеллектуальным особенностям постиндустриальной экономики, чем все, что обсуждается в настоящее время.

В сравнении со "Стратегией-2020" какое число уже сведенных альтернатив развития до 2020 года представит к осени 21 экспертная группа?

Мне вообще категорически не нравится увязывание нашей экспертной работы со "Стратегией-2020" – и тем более противопоставление ей. Мы не пишем программу правительства, мы не пишем предвыборную программу, мы не пишем послевыборную программу. Правительство может взять наши разработки и попросить нас позже написать программу или набор первоочередных мер – или обойтись при написании программы без нас. Во всяком случае, итог нашей работы мне не видится сейчас как набор аналитических записок с практическими рекомендациями.

Но, кажется, правительство полагает, что заказало исключительно актуальный комментарий к "Стратегии-2020" на 2012 год?

Мы не обсуждаем "Стратегию-2020". Мы обсуждаем развилки экономической политики, и именно в этом я вижу ответственность экспертного сообщества и свою лично. Когда в 1990 году создавался Институт экономической политики, который сейчас носит имя Егора Гайдара, его основатель сказал: мы не будем писать программы. Рынок программ был в стране переполнен. Мы стали готовить обзоры, поскольку остро не хватало информации и понимания того, что же происходило в стране. Что мы благополучно несколько лет делали, а потом нашу команду даже в 1992 году упрекали, что у нас нет программы, хотя она уже активно реализовывалась на практике.

Мы не пишем программы. Мы хотим понять, какие решения доступны, какие есть новые подходы, новые повороты, новые альтернативы в решении стоящих перед страной проблем.

То есть вы предполагаете представить правительству и обществу набор решений, которые могут, а не которые должны быть приняты, – а далее это его выбор?

Скорее какие могут быть. Но реалистичные, из области реального, а не из области чистой фантазии.

В кошельке, в том числе государственном, никогда не бывает бесконечно много средств, поэтому реалистичность выбора будет, очевидно, определяться ценой вопроса?

Да, прежде всего и гораздо больше, чем ранее, финансово-бюджетный реализм сейчас даже находится в основании реализма политического.

Дмитрий Бутрин

КоммерсантЪ 


ВКонтакт Facebook Одноклассники Twitter Яндекс Livejournal Liveinternet Mail.Ru

Материалы по теме:

Комментарии